Чародей как еретик [ = Чародей-еретик ] - Кристофер Сташеф

— И стыжусь этого! Это моя душа, моя, и я сама должна была решить, на чьей я стороне — Божьей или твоей! Как я могла ослепнуть настолько, что не видела, как ты идешь прямиком в силки Сатаны!

— Это твой архиепископ идет прямиком к дьяволу! — взвыл Род. — Ты сама это знаешь! Ты видела, как он шаг за шагом уходил от Папы и прямо в объятия греха, против которого сам же и проповедует!

Побледнев, как простыня, Гвен замерла, пронзая мужа взглядом, не в силах вымолвить ни слова.

Род не знал, к чему идет дело — к слезам или к новому приступу ярости, но надо было что-то делать.

— Ты — самая праведная женщина, что я знаю! Ты добрая, терпеливая, заботливая, любящая! Ты ни разу, ни на мгновение не усомнилась ни в милости Божьей, ни во мне, своем муже! Никогда, ни разу, сколько я тебя знаю, ты не сделала ничего против воли Церкви!

— Я брала в руки оружие, — прошептала Гвен. — Я сражалась во гневе, я убивала!

— Защищая других людей, чтобы не убили их! Только когда из двух зол приходилось выбирать меньшее! Да, конечно, ты порой срываешься — но только святой не вышел бы из себя с нашими малютками! Да что там, ни один святой к ним и близко подойти не отважится!

Гвен молча смотрела на него, и это молчание тянулось так долго, что Род даже испугался. Но большего он сказать не отважился. Все, что он хотел сказать, было сказано, и одно лишнее слово могло навсегда оттолкнуть ее.

Плечи Гвендолен затряслись.

«Слезы? — панически подумал он. — Или смех?»

Уголки губ изогнулись, и она захихикала.

Род чуть не осел на пол.

Смешок перешел в смех, и Гвен свалилась в кресло, беспомощно корчась от хохота, зазвеневшего по всему дому. Род обнаружил, что он тоже смеется, вот только непонятно было, откуда у него на щеках слезы. Он доковылял до кресла и упал на колени рядом, протянув к ней руки. Она упала в его объятия, содрогаясь от хохота.

Наконец они успокоились, и Гвен, вытирая слезы, прошептала:

— Я дурочка, правда? Сама ведь видела, как этот самый архиепископ погряз во грехах, и все-таки вняла его словам!

— Он отлучил самого себя, — заметил Род, — когда отделился от Рима. Вся эта ересь началась с него.

— Это правда, — кивнула Гвен. — Рим объявит его еретиком, да?

— И Папа, и вся коллегия кардиналов, — успокоил жену Род. — Если ты еретичка по отношению к ереси, как это называется?

— Конечно, правоверная.

Веселье несколько погасло.

— Так мы все еще принадлежим к Римской Церкви, мой господин?

— Ну конечно, — не задумываясь, ответил Род. — Мы-то от нее не отрекались.

— А это была просто коварная уловка Сатаны, чтобы соблазнить меня и отпугнуть от истинной Церкви, — тут голос Гвен стал жестче. — И если бы не ты, мой господин, я бы попалась в его сеть.

— Ну-ну, я вовсе не заслуживаю…

— Ты всегда так говоришь, — перебила его Гвен. — Скромность — не последнее среди твоих достоинств. Как я могла посчитать тебя грешником?

— Эээ…

— Помолчи, — приказала она. — Раз уж ты стесняешься говорить о своих достоинствах, я перечту их. И все-таки, господин мой… — жена озадаченно посмотрела на него, — как же нам разобраться кто прав, кто виноват, когда две Церкви утверждают, что каждая из них — единственно истинная? И откуда нам знать, кто говорит правду — та, что объявила нас проклятыми или та, что нет?

— На самом-то деле решать Господу, а? — нежно ответил Род.

— Так-то так, но как узнать нам?

— Точно так же, как узнают духовники. Попробуй прислушаться к Нему. А на тот случай, если ничего не услышишь, прислушайся к своей совести. Положа руку на сердце, ты и в самом деле думаешь, что сделала что-то грешное?

Гвен задумалась. Род затаил дыхание.

— Ну, может быть, в юности, — прошептала она наконец. — Хотя я думаю, что наши дети с тех пор не раз предоставляли мне возможность загладить те грехи.

Род испустил вздох облегчения.

— Значит, грешники — не мы, а этот архиепископ со своими подручными.

— Да, он согрешил, и согрешил страшно, отделившись от Рима и ввергнув нас в такое душевное смятение, — тут глаза колдуньи расширились. — И это в самом деле говорю я?

— Не принимай этого так близко к сердцу, — утешил Род.

— Не приму, — решительно ответила она. Итак, мой господин, как и говорил наш архиепископ, я теперь и в самом деле стану еретичкой.

— Но только на Греймари, радость моя, и только в пяти графствах.

* * *

— Никогда бы не подумал, что у нее такое средневековое отношение ко всему этому, — ошарашено покачал головой Род.

— А почему нет, Род? В конце концов, она ведь средневековая женщина.

— Угу, — нахмурился Род. — А я все время забываю об этом. Она была такой сообразительной, чувствительной, ловила на лету все, чему я её учил, и с делами государственными справлялась не хуже меня, и…

Фесс издал хриплое гудение. Так он откашливался.

— А? Да-да, я тут вроде управляющего, разве нет? — поджал губы Род. — По крайней мере, моя забывчивость объяснима.

— Да, объяснима. Но она выросла в средневековом обществе, Род, а привитые в детстве понятия фундаментальны, они навсегда сохраняются в душе человека.

— Естественно, — кивнул Род. — Удивительней всего не то, что Гвен впала в бешенство, а то, что она сумела так быстро успокоиться.

* * *

Сидя в скриптории, архиепископ назначал епископов. Он старательно макал перо в чернильницу, улыбаясь, писал строчку за строчкой и совсем расцветал, когда выводил в конце свою подпись.

— …настоящим назначаешься епископом Стюартским, что будет утверждено возложением рук, когда позволит время и обстоятельства, в аббатстве Святого Видикона. До тех же пор береги паству свою, как велит наша Церковь. Джон Уиддекомб, архиепископ Греймарийский.

— Теодор Обриз, епископ Стюартский, — повторил он, посыпая лист песком.

Брат Альфонсо аккуратно вписал имя отца Обриза в список епископов.

Архиепископ стряхнул песок с рукописи, свернул ее и протянул брату Анно, понуро стоявшему рядом. Тот запечатал свиток горячим воском, а архиепископ приложил к воску свой перстень-печатку. Потом брат Анно отложил свиток в сторону, к другим таким же, дожидающимся гонца, а архиепископ вернулся за стол и взял чистый лист пергамента.

— Так. Кто капеллан у эрла Тюдора?

— Отец Грегори МакКенэи, — ответил брат Альфонсо.

Архиепископ снова взялся за перо.

— Преподобному Грегори МакКензи, именем Господа, мои приветствия. Зная тебя, как непоколебимого в вере…